Ответ не очевиден. Сколько всего, казавшегося некогда первостепенным и грандиозным, стерто со страниц истории! Сам же вопрос у меня неожиданно родился в час авторской программы Евгения Шибаршина «Точка зрения», и натолкнул на него гость программы, депутат Парламента РК Еркин Абиль.
С депутатской деятельностью гостя знаком мало. Как говорится, это «не моя епархия». А вот как педагог и исследователь он - один из сильнейших, с кем мне довелось соприкасаться. Хотя непосредственно к отдельным местам из его вузовских учебников по истории Казахстана у меня есть вопросы. Но это – тема отдельная.
Подтолкнуло же к размышлениям мимолетное упоминание о том, что, придерживаясь в целом традиции к изложению материалов о Великой Отечественной войне (Второй мировой в целом), кое от чего устаревшего отказываются. Например, от упоминаний о роли партии и комсомола в годы войны.
Скажу честно: меня, как и тысячи-тысячи других, утомляло празднословие и бряцание фразами, из которых давно уже испарилось их прежнее содержание. Но тут задумался. И задумался не как идеолог. Тем более, что комсомольско-партийным функционером сам никогда не был, и кухня этой деятельности мне очень мало знакома. Задумался же, как тот, кто был причастен к религиоведению.
Не странно ли? А ничего странного нет. Ведь религия в ее конкретных ипостасях, течениях - явление сложнейшее. И роли ее в разных обстоятельствах и в разные времена были разнообразны. Причем они включали и то, что даже нынешним верующим понять и прочувствовать очень сложно.
Нечто похожее мы видим, когда касаемся роли и места комсомола и КПСС в отечественной истории. Попробуем вместе разложить знакомое по нескольким полочкам.
Первое, что бросается в глаза и критикам, и апологетам, и просто верующим, это идейно-психологическая роль. Ох, как банально и стереотипно звучит! Но вдумайтесь сами: миры идей и переживаний – важнейшие регуляторы жизни любого сообщества.
Правда, исторически они стандартизируются, эмоции блекнут. Ритуалы зачастую превращаются в одежду с чужого плеча, которая уже не греет ни тела, ни сердца. Все это замечалось и в истории различных религий, и в истории «партийности», комсомола, советской идеологии в целом.
Однако сами потребности в идеях и сильных, причем направленных переживаниях не выдуманы. Нынешние же наши заминки, как мне кажется, в немалом связаны с тем, что мы сейчас погружены в мир стратегического безверия и реального изменения значимости тех же партий в ряде стран на постсоветском пространстве.
Где сейчас идеи, образы - «хорошие» ли, «плохие» ли, черные в белую полоску - которые позволили бы четко представить отличия одной партии от другой? (Кстати, и в 1917-м это даже для самых грамотных бывало непросто).
Инакость же нашего мира, словно грязь на стеклах, мешает нам видеть, понимать, чувствовать и то, что гораздо легче могли бы почувствовать коммунисты и комсомольцы давних десятилетий: почему из-за того, как нужно креститься, как молиться Богу, люди могли идти на смерть? И почему уже сейчас кто-то готов идти на смерть ради своего понимания жизни и вечности?
Поэтому-то вот эту идейно-психологическую составляющую комсомола и КПСС нам, сегодняшним, почувствовать так же невероятно сложно, как жертвенность ранних христиан.
Остается еще бутафория, орнамент идей, уподобляющихся офицерским саблям, которые остались пригодными для красочных ритуалов, но не для полей сражений. Та бутафория, которая на зримом плане начинала все нагляднее являть себя в поздней истории комсомола и КПСС.
Но в годы-то войны далеко не все сводилось к бутафории. Иначе не было бы ни Зои Космодемьянской, ни краснодонцев, а, может быть, и самой Победы.
Как видим, с идейно психологической ролью сплетается, буквально срастается воспитательная роль, отдаленное эхо которой звучит и в житии Павки Корчагина, в историях Мальчиша-Кибальчиша, Тимура и его команды…
Вполне понятно, что современный историк не обязан верить в те идеалы. И даже, пожалуй, не может переживать так, как переживали участники уже упомянутой войны. Но понимать, что те люди и видели, и чувствовали мир не плоским, что могли переживать совсем иначе, чем те, кто сменил их позже, он обязан. Ведь историческая психология – один из ключиков к тайнам Истории в целом.
Итак, второе – роль воспитательная. Здесь задача историка – отшелушить внешнее, ложно-пафосное от реально воздействующего, в том числе и от слов части тех, кто шел в бой: «Умру, считайте коммунистом».
Не сопоставляю содержание идей, решительно отвергаю саму идею террора, под какими бы слоганами она не просачивалась, но ведь и без психологии шахидов мы не поймем многое в уже совсем недавней и современной реальности… Вот один из представителей СМИ Израиля с возмущением восклицает примерно так: «Да как же это! Во время восьмилетней ирако-иранской войны Иран бросил умирать, именно умирать на поля сражений 30 тысяч детей. Какой зверский режим! Уже за одно это он достоин и т.д.»
Конечно, это ужасно. Но сам ужас порождался и тем, что Иран ввергли в войну, когда после событий конца 1970-х годов прошлого века у него не было армии, достаточной для противостояния противнику. Эта чудовищная жертвенность, как и иные формы жертвенности – в партизанской Югославии, в СССР, в сражавшемся с Японией Китае, обретали крылья идеологии в ужасающих же обстоятельствах.
И это не говоря уже о тех, кто, оставаясь за кадром, к примеру, подталкивал тот же Ирак к удару по Ирану, который после свержения шаха оказался вдруг не дружественным известным гегемонам.
За всем этим, точнее даже - наряду, следует роль организационная, организационно-политическая. На протяжении всей истории, в самых разных лагерях она была колоссальна. Хотя далеко не одинакова. Одно – роль Ватикана. Другое – православных церквей. Так, со времен Петра Первого православная церковь стала строго подчиненным государству элементом имперской машины (употребляю слово «имперский» без придания ему какой-либо оценочной значимости).
А вот КПСС в годы Великой Отечественной была доминирующей силой. Только здесь уместно различать различные ее структуры и уровни. Различать и изучать по-новому, без чрезмерной предвзятости.
И, наконец, задача выращивания кадров. Она же после революций начала века встала по новому. Ведь как обстояло дело в родовых и кланово-феодальных обществах? Да очень просто и по-своему логично. Кадры правителей выращивались в особой среде. Знать имела возможность растить, воспитывать, обучать будущую элиту. В эту элиту при определенных обстоятельствах проникали и люди из иных слоев, что придавало элитам живучесть.
Революция, как и всякие социальные потрясения, не только перевернула мир, «как гончарный круг» (сравнение из древнейшей истории), но и в огромной мере обескровила образованную прослойку страны. Задача же подготовки кадров оставалась острейшей. Вот еще одна – образовательная функция комсомола и партии.С этой задачей срастается задача подготовки непосредственно правящей составляющей элиты. «Комсомол – резерв партии».
Что тут было необходимо, что излишне, что более удачно, что менее – это вопросы, которые надо исследовать без фанфар и без проклятий. Хотя тут при всякой тяге к холодной объективности не обойтись без сравнений, как с более ранними временами, так и с временем настоящим – временем разброса и разнообразия.
Поэтому, прежде чем хулить или восхищаться, вспомним старую головоломку. Задача такая: попробуйте линию, нарисованную на доске или камне, сделать короче (или длиннее), не касаясь ее самой. Ответ прост. Нарисуйте рядом, выше или ниже другую линию. Будет она длиннее первой – первая покажется более короткой, чем прежде. Подобное в приложении к той или иной исторической эпохе, тому или иному явлению может сделать любой из нас.
Сравните, как там-то и там-то готовятся руководящие кадры, каковы достижения либо проблемы образования – и не надо ни хвалебных гимнов, ни критических ливней…
Автор - кандидат философских наук